Как стать писателем? Пошаговое руководство.
«Пиши резво, редактируй рьяно» — не столько учебник по литературному мастерству (этого добра и так хватает), сколько очаровательная, умная, смешная и очень живая книга, способная поднять с дивана, расшевелить и вдохновить на писательские подвиги даже самого завзятого прокрастинатора».

Галина Юзефович
Литературный обозреватель Meduza
диалоги

«Каждая хорошая книга – кусок прожитой жизни».

Антиутопия «Московская стена», дебютный роман Петра и Ольги Власовых, оказался в лонг-листе литературной премии «Ясная поляна».
Ольга и Петр Власовы
Телеграм-канал «Хемингуэй позвонит»
Close
Петр Власов, Ольга Власова. «Московская стена». «Редакция №1», Издательство «Эксмо», 2019
Почему книга подобного жанра, до того очутившаяся и в длинном списке премии Стругацких, заинтересовала жюри «Поляны», обычно ориентированное на произведения литературных мэтров?

— Расскажи, пожалуйста, о книге? Почему антиутопия?


— Хотелось написать серьезную книгу. В том смысле, чтобы поставить героев в обстоятельства, которые сдирают с них все лишнее, наносное, весь этот бытовой песок, который в нас копится годами и и за-за которого мы мельчаем. И естественно, в голову сразу приходит ВОЙНА. Но писать о Великой Отечественной сейчас нам можно, наверное, только в жанре попаданцев. Поэтому это должна быть война будущего. Но при том ближайшего, чтобы было все максимально реалистично.

— Ты писал эту книгу 10 лет. Это связано с тем, что ты вынашивал замысел, набирался мастерства, отвлекался на работу или что-то еще?

— По образованию и роду деятельности я журналист и, как мне кажется, мне очевидна разница между текстом собственно для СМИ и художественный. Первый можно заставить появиться, подогнать под дедлайн, выдать на гора. Второй тип текстов рождается и развивается как живой организм. Каждая хорошая книга – кусок прожитой жизни. Не спорю, можно прожить за один день столько, сколько хватит на целую книгу, но у меня вышло десять лет. На зачатие, рождение и рост до того момента, когда детище можно вывести в свет.
* * *
Тверская улица сразу, в лоб, напомнила слепок с лондонской Риджент-стрит . Тот же знакомый, вытянутый изгиб — словно вмятина от громадного бумеранга. Но главные цвета, серый и коричневый, были не английскими. Принадлежали тому самому, так и не сотворенному до конца миру, который открылся вчера Голдстону с трапа самолета. Серо-коричневая гамма, как маскировочная сетка, укрывала массивные ампирные здания, делая их зыбкими и нечеткими, почти потусторонними. Но едва Тверская оборвалась и автомобиль выкатился на дальние подступы к Красной площади, серое, действительно, безоговорочно уступило красному.

— Знаете, что Кремль сначала был белым? Перекрасить его приказал Сталин после войны.Голдстон вздрогнул. Неужели водитель читает мысли? Потом подумал — ничего сверхъестественного. Цвет определяет чтото очень важное для этого монохромного мира. Только вот что именно?

Автомобиль ехал со скоростью пешехода. Угловая кремлевская башня медленно росла, надвигалась, закрыв в конце концов весь обзор. Пораженный, Голдстон не мог оторвать взгляда, чувствуя себя крошечным, почти не существующим, и, вместе с тем, находя в том сильное удовольствие. Какое-то воспоминание легко, по касательной кольнуло мозг. Тут же отскочило, растворившись в темноте. Когда машина притормозила у железного ограждения, Голдстон торопливо опустил стекло и высунулся наружу. Было уже довольно темно. Светящиеся алые звезды двух кремлевских башен плавали на недостижимой высоте в морозном, колком, как газировка, воздухе. Он сам, напротив, обретался где-то на дне глубокого, тесного ущелья, пролегавшего между стеной Кремля и громоздким неосвещенным зданием слева. После этой черной дыры Красная площадь показалась безмерно просторной и невыносимо светлой из-за бесчисленных лучей софитов, пронзавших тут и там молочную полутьму серебристыми отточенными иглами. Лишь мавзолей, похожий на плотно сбитый шоколадный торт, придавил ненадолго своей гранитной тяжестью, проплыв торжественно справа за окном. Голдстон подумал: странно, этот языческий зиккурат на удивление ловко вписался в общий рисунок площади. Те, кто поставил его здесь, сознательно или нет принимали историю, обустроившую площадь задолго до них, хотели стать ее частью. А потом впереди, за лобовым стеклом, будто взорвался цветной салют. Веселый, бесшабашный, почти карнавальный собор на другом конце площади. И Голдстон наконец припомнил то, что не удалось с первого раза вытянуть из закоулков памяти.

Лет в шесть дед Юрий Дмитриевич подарил ему на Рождество елочную игрушку — собор Василия Блаженного. Она была небольшой, с дедов кулак. Но все пять или шесть разноцветных башенок с куполами-луковками, все крестики и окошечки, даже узорные точечки на куполах были отлиты очень искусно, потому игрушка смотрелась точной копией собора в миниатюре. Это невероятное сходство отчего-то впечатлило воображение маленького Джона. Он представлял, как становится совсем крошечным, меньше гулливеровских лилипутов, и забирается внутрь. А там — бессчетное число лестниц, переходов и секретных дверей, которые могут вести куда угодно, даже на другие планеты. Неудивительно, что в своих снах он часто бродил внутри собора, тыкаясь раз за разом в эти двери и пытаясь их открыть. Двери поддавались с трудом, как будто кто-то держал их с другой стороны. Джон мучился, толкался и просыпался на последнем усилии, так и не прорвавшись в иные миры… Детские воспоминания на минуту снова превратили Голдстона в ребенка. Он разглядывал Кремль, а видел перед собой заколдованный замок. Бесстрашному рыцарю Джону Белобрысому суждено провести здесь несколько ночей. Вступить в схватку с ужасными монстрами и неведомыми тварями. Освободить из заточения местную красавицу и, в конце концов, увезти с собой в Берлин сундук с бесценными сокровищами.
Офицер службы безопасности, встретивший его у Спасских ворот, оказался издевательски длинным и худым типом. Один в один его знакомый из города за циклопической стеной. Когда миновали арку ворот, очутившись внутри Кремля, Голдстона снова качнуло куда-то на серые, покрытые едкой пылью улицы. Он с силой сжал кулаки, пытаясь зацепиться за реальность. Как ни странно, это помогло. Уладив формальности, лейтенант нерешительно поинтересовался:

— По утвержденному ранее графику у вас в шесть встреча с оберстом Свенссоном. Но после всего, что произошло, он готов перенести ее на другой день…

«Откажись, немедленно откажись!» — горячо воззвало к Голдстону только-только воскресшее тело, но холодная логика тут же остудила этот позыв — в образе контуженого героя будет проще заполучить у Свенссона то, что ему нужно.

— Я… Я в полном порядке. Готов встретиться с герром оберстом сразу после того, как приму душ и переоденусь.

Даже сам процесс произнесения фразы заставил Голдстона сделать серьезное усилие, чтобы подавить дрожь в ногах. Офицер с сомнением покосился на него, словно уловил это дрожание, но ничего не ответил. Идти, к счастью, оказалось совсем недалеко. Прямо за Спасскими воротами они уперлись в угол скучного четырехэтажного здания с колоннами, выкрашенного в грязно-желтый цвет. Свернув направо, прошлись вдоль Кремлевской стены и очутились перед неприметным крыльцом с полированной деревянной дверью.

— Всего-то? — пробормотал Голдстон с вялой улыбкой, неуверенно пытаясь уклониться в сторону от накатившей дурноты, вежливо пропустить ее вперед. — А я-то думал, что буду спать в мавзолее рядом с Лениным. Как он, кстати, поживает? Лейтенант сначала зашелся в приступе надрывного, почти чахоточного кашля, потом уже засмеялся.

— С Лениным все в порядке, герр капитан. Раз в три месяца его отмачивают в специальной ванне, и выглядит он, поверьте, гораздо лучше, чем те, кого привозят в армейский морг из-за Стены.

Голдстон представил ванну с зеленоватой жидкостью. Сморщенное тело стопятидесятилетнего старца с небольшой, острой бородкой. С языка сорвалось:

— Плетью его не бьете?

— Простите?

— Так, неудачная шутка…

Но тут лейтенант потянул на себя входную дверь, и его худое, обтянутое кожей лицо ушло в тень. Так, что на секунду привиделось — то не лицо вовсе, а белый, с чернеющими глазницами череп. Голдстон перехватил судорожно дверь рукой, оперся на нее, снова пытаясь удержаться, не соскользнуть непонятно куда.

За дверью им открылся почти коридор во времени. Внутренность здания с колоннами могла выглядеть точно так же и сорок, и шестьдесят лет назад. Все по-советски невзрачно и аскетично. Светло-коричневые деревянные панели, лампы дневного света, пара прямоугольных зеркал, отражающих гардероб с рогатой шеренгой вешалок. Лейтенант, похоже, решил, что гость разочарован.

— Незадолго до войны в корпусе затеяли ремонт, но довести до конца не успели. У нас была другая забота — переделать часть офисов в апартаменты. Раньше в Кремле почти никто не жил. Если честно, вообще никак не могу взять в толк, зачем штаб разместили именно здесь. Две трети зданий в Москве стоят пустыми.

Голдстон вспомнил — Кнелл однажды разговаривал с ним об этом. Почему Кремль, почему Москва. Тоже считал, что Европа повела себя крайне иррационально. Это была символизация победы — правда, во многом над самими собой. Европейцы, говорил Кнелл, с начала семнадцатого столетия не могли избавиться от сложного комплекса чувств по отношению к русским. Смеси страха и тайного восхищения перед нацией, которая не жалеет себя и потому способна на все. Нацией, чье поведение невозможно предсказать и контролировать. Мысль, ставшая со временем паранойей, от которой Европа мечтала излечиться веками. В качестве подтверждения его босс цитировал, среди прочего, пассаж из написанного будущим канцлером манифеста Партии спасения Европы:

«Целых четыреста лет восточная оконечность Европы, изобилующая природными и человеческими ресурсами, а также взрывоопасными идеями, нависала над западной как смертоносная гигантская глыба, готовая в любой момент сорваться с места и уничтожить все на своем пути. Наша задача состоит в том, чтобы исключить любые формы зависимости от России — экономические, военные, политические, культурные. Нельзя жить в постоянном страхе быть раздавленным в тот момент, когда русский медведь решит почесать свой зад у себя в берлоге».
Каждая хорошая книга – кусок прожитой жизни. Не спорю, можно прожить за один день столько, сколько хватит на целую книгу, но у меня вышло десять лет
— Как писалась эта книга? Последовательно или не в хронологическом порядке. Расскажи о работе над текстом? Было сложно? Хотелось ли все бросить?

— Сама идея книги пришла мне в голову в декабре 2008 года. У нас на «Соколе» тогда отгрохали здоровенный небоскреб «Триумф-палас». Как-то разглядывая его, я вдруг подумал в духе героев Гоголя – «А ежели на верних этажах поставить пулемет, он бы хорошо, наверное, простреливал весь Ленинградский проспект». Потом я подумал – а при каких же обстоятельствах там мог бы очутиться пулемет? То же в Москве такое должно случиться? Пришла идея про оккупированный союзниками Берлин, разделенный стеной. В январе 2009 года я написал первую главу, но к книге вернулся только осенью. Я тогда уволился с поста главного редактора газет и журналов РБК и появилось свободное время. Почти полтора года без постоянной работы оказались подарком небес. Я написал тогда три книги, две детские и вот этот роман, в которой поставил финальную точку в начале 2011 года. Правда, это была скорее заготовка. В том смысле, что был написан сюжет, который с тех пор практически не поменялся, но были совершенно не разработаны персонажи, психология и тд. С тех пор я постоянно возвращался к тексту, а оценкой сделанного и предложениями по тому, как его улучшить, занималась Ольга. Она пыталась ввести все это в какую-то более технологичную колею – мы искали фото людей, с которых можно списывать героев, составили на каждого досье. На кухне у нас дома несколько лет висела доска с этими самыми фото. Например, главного героя мы видели в образе английского актера Лоуренса Фокса. Кроме того, я что-то показывал другим, в том числе своему агенту Ирине Горюновой, паре издателей. Так получилось, что моими детскими книгами в издательстве Рипол какое-то время занималась Юлия Селиванова, она тоже читала часть книги. В итоге, спустя несколько лет она издала ее – но уже в ЭКСМО. Иногда те, кому я давал почитать куски текста, подкидывали хорошие идеи. Например, мой университетский приятель сказал: «Я не могу сочувстввоать герою-иностранцу» и тогда появилась идея о полукровке с русскими корнями, причем потом на эту идею «намоталась» вся идеология книги. Европеец, который, попав впервые в Россию, чувствует в себе нечто странное, пробуждение неведомого «джинна», той самой «русскости».

— Ты планировал историю или она писалась сама и вы не знали, куда приведет это повествование?

— Нет, конечно, я никогда не знаю сюжет. Есть некие обстоятельства и герои. Более того, поначалу идея витала в сферах скорее фантастики, а в процессе написания книга стала дрейфвать в сторону откровенного реализма. Даже все, что там осталось в итоге про ядерную физику тщательно обсуждено с одним известным российским физиком-ядерщиком на предмет достоверности и реалистичности. То же самое касается секретного метро – я общался со специалистами, которые, не нарушая, конечно, режим секретности, помогли мне воссоздать возможные декорации подземного города в Раменках.

— Работа в соавторстве: чем было продиктовано решение работать над книгой в соавторстве?

— Все мои книги написаны в соваторстве хотя бы на том основании, что Ольга, моя бывшая жена, была тем самым человеком, который перелопачивал во мне горы породы и выискивал те самые драгоценные камни. Это касается и меня как человека, и как писателя. Кроме того, она человек с огромным кругозором, который знает массу вещей из социологии, психологии, истории и так далее. Она всегда «расширяет и углубляет» русло сюжета. Именно благодаря ей в общем то приключенческий сюжет несет в себе массу философских идей, которые касаются и России, и современного состояния человечества в целом, извините уж за пафос. Кроме того, она умеет делать объемными персонажи, оживлять их, находить ту самую необходимую живую воду, благодаря которой они, в самом деле, начинают жить.


— Не возникало ли споров по ходу написания.

— Конечно, споры были. И чем ближе был дедлайн, тем жарче они разгорались. За пару недель до сдачи она сказала, что центральный диалог в книге, философский разговор двух главных героев, никуда не годится. Я впал от этого в какой-то адский ступор. Ведь до того я оттачивал и переписывал его несколько лет. Пару дней был в полной депрессии, дико болела голова. Но потом я собрался и за неделю переписал его так, что прежний вариант, в самом деле, кажется теперь невнятным бормотанием.


— О чем этот роман?

— Роман о том, что человек постепенно мельчает, а общество атомизируется и распадается на миллионы изолированных друг от друга одиночек. Что мы теряем способность объединяться для реализации каких-то больших социальных, научных и так далее проектов, и это вовсе не меньшая для человечества опасность, чем войны, эпидемии и так далее. О том, что мы стали людьми как раз потому, что смогли посмотреть на небо и понять, как огромна Вселенная, попытались преодолеть ничтожность своей физической составляющей, научились ради того действовать сообща, ставя единую для многих цель и двигаясь к ней.

—Какова основная идея?

— Идея, что построенный мир вокруг нас, комфортный и продуманный, на самом деле не будет развиваться от хорошего к лучшему, что человек – некий усредненный глобальный человек – не будет также меняться в лучшую сторону. Что внешнее очень связано с нашим внутренним состоянием и серьезные его изменения в коллективной психике способны привести к краху привычного нам мира.

— Ты сказал, что тебе не стыдно за книгу и ты доволен получившимся результатом. Что теперь?

— Надо писать дальше. Есть яркая идея для нового романа, есть наброски, но пока не получается поймать нужный ритм.

— Зачем ты пишешь?

— Пишу с 10 лет и, извините за банальность, это как физиологическая потребность, как безусловный рефлекс.

— Каким ты видишь будущее литературы?

— Я вижу попытки назвать литературой то, что ей не является, объявить ей всякий текст или что-то текст напоминающее, подобное сейчас происходит во всех сферах искусства. Но литература, как любое искусство, есть процесс, где третье, вытекает из второго, а второе из первого. И нельзя придумать десятое, если не было до того девятого, восьмого и так далее. Не все, что пишется, есть литература. Нужно пронести эту мысль в интернетно-цифровой век и выработать критерии оценки тех текстов, которые действительно имеют ценность и являются литературой.

— Считаешь ли ты себя писателем или ты называешь себя как-то еще?

— Самое главное, чтобы люди вокруг называли тебя писателем. Вот к этому надо стремиться.

Made on
Tilda