Как стать писателем? Пошаговое руководство.
«Пиши резво, редактируй рьяно» — не столько учебник по литературному мастерству (этого добра и так хватает), сколько очаровательная, умная, смешная и очень живая книга, способная поднять с дивана, расшевелить и вдохновить на писательские подвиги даже самого завзятого прокрастинатора».

Галина Юзефович
Литературный обозреватель Meduza
ОПЫТ

«Я писала эту книгу
почти 10 лет»

Анна Бабяшкина, главный редактор издательства «Лайвбук», cоорганизатор премии «Блог-пост. Лучший книжный блог года» — о писательском отчаянии, написании книг и новом романе «И это взойдет».
Телеграм-канал «Хемингуэй позвонит»
Close
Анна Бабяшкина, главный редактор издательства «Лайвбук»
«Я больше никогда не буду писать, это совершенно пустое и бессмысленное занятие» — так я думала еще осенью 2011 года и с презрением оглядывалась на три свои опубликованные к тому моменту книги, хотя в общем-то их неплохо приняли. На «Пусто:Пусто» купили права на экранизацию. Однако фильма не получилось. Компания «Феникс-фильм» обанкротилась, ничего не сняв. Хотя уже был утвержденный сценарий Анны Суворовой и Татьяны Арцеуловой. Удивительно, но в 2012 году Дмитрий Дьяченко снова купил права на экранизацию этой же книги. Тот самый, что снял «День выборов», «О чем говорят мужчины», «Кухня», «Последний богатырь». И опять ничего не снял! НО: «Феникс фильм» заплатил за права, и Дьяченко тоже. Гонорары были весьма внушительные. Так что я люблю эту книжку, она принесла солидный доход.

«Мне тебя надо» разошлась тиражом 7000 экземпляров. Но в сентябре того года у меня умерла мама, за полгода до этого — отец, а чуть ранее еще один человек, от смерти которого я очень тяжело оправлялась. Когда такое случается, кажется, что ты никогда не будешь прежней. Какой смысл во всех этих буквах на бумаге, когда в мире возможно вот это всё — рак, смерть, трагедии? Разве буквам под силу это победить? К тому же у меня в столе уже два года лежала рукопись четвертого романа, «Прежде чем сдохнуть», который никто не хотел публиковать, что как бы подтверждало: тексты (по крайней мере мои) никому не нужны. Не надо, не пиши.
Отрывок из романа «И это взойдет» Анны Бабяшкиной (стр. 104-114)
Флора. Три горошины
Ситуация выглядела безвыходной. Но раскисать я не собиралась – уже случалось попадать в переделки и похуже. Жизнь научила меня никогда не опускать лапки и бороться за себя до конца. Однажды, лет пятнадцать назад, положение мое уже было так отчаянно, что я даже собиралась покончить с собой. Однако, как видите, жива.

Сейчас, когда мне хотелось рыдать, воспоминания о давних событиях придавали сил и внушали надежду, что все еще может как-нибудь чудесным образом разрешиться.

Это произошло в 1997 году, в самом начале моей карьеры ландшафтного дизайнера... Я как раз вернулась со встречи с первыми в моей жизни заказчиками. Вошла в свою комнату на двенадцатом этаже. Ну как «в свою»? Кроме меня в ней жили еще три провинциальные девчонки, и принадлежала она столичному пединституту, где я заканчивала второй курс, готовясь в преподавательницы русского языка и литературы. Я метнулась в свой угол, отгороженный книжным шкафом и занавесками.

Подошла к окну и открыла створку. Взобралась на письменный стол, стоявший рядом. Столешница пошатывалась, как бы поторапливая: прыгай скорее. Я «зависла»: всерьез обдумывала, с какой же ноги лучше шагать в небытие – с левой или с правой? День погожий, апрельский, но какой-то лихорадочный, безрадостный. Солнечный свет, резкий, как от прожектора, слепил глаза. Снег лишь местами плешивел на коричневых, в месиво изъезженных газонах. Люди в черных куртках и пальто бежали по улице с потертыми полиэтиленовыми пакетами в руках – хмурые, озабоченные, напряженные, они сталкивались друг с другом и неловко перепрыгивали через грязные лужи. День этот был ужасен. Совершенно очевидно, что дальше может стать только хуже. Подходящий день, чтобы умереть.

Я вглядывалась в унылый, изрытый ямами асфальт, представляя, в каком именно месте упадет и гаденько разлепешится мое тело. И тут обнаружила, что под окном совершилась ужаснейшая банальность – столкнулись два автомобиля. К ним уже примчалась скорая, суетились люди в белых и голубых одеждах. И я ощутила, что сцена безвозвратно испорчена этим чужим несчастьем. Прыгать из окна на стоящую внизу скорую – это уж чересчур позерский поступок. Самоубийство должно быть личным «праздником», и главный герой на этот день полагается один.

Я отвела взгляд от пропасти и лишь теперь увидела на подоконнике лоток из-под маргарина и в нем три зеленых росточка. Третий! Пробился! Это было настоящим чудом. Третий росточек заставил меня спрыгнуть с окна, разрыдаться и истерически захохотать, сквозь слезы глядя на тщедушный стебель…

Подождите записывать меня в сумасшедшие. Сейчас я объясню, почему какой-то там проросший горошек заставил меня трепетать от счастья. Все дело в том, что теперь их, проросших, в горшочке было именно три!

Они попали ко мне случайно. «Волшебный горох» – было написано на конверте, внутри которого веселой погремушкой болтались три горошинки. Его мне вручили на рынке как комплимент за покупку зелени. Еще на конверте было написано: «Загадай желание и посади эти горошинки. Если все три взойдут, твое желание сбудется». Конечно, я понимала – это лишь рекламная шуточка, но… у меня было желание! И не одно! Прямо скажем, единственное, что у меня тогда имелось, – это желания. А еще зачаточное образование и первая всепоглощающая платоническая влюбленность. Ни денег, ни жилья, ни работы, ни мужика, ни перспектив.

Я побросала горошинки в пластмассовый лоток из-под маргарина Rama, наполненный землей, и выставила драгоценность на подоконник. Принялась следить за посадками с той неистовостью, с которой только и можно схватиться за последнюю бессмысленную надежду. Горошинки оказались насмешницами: из земли проклюнулись лишь два росточка. Третий же совершенно не хотел высовываться!

Соседки тоже то и дело как бы невзначай заглядывали в мой выгороженный угол и всматривались в лоточек из-под Rama, но ничего не говорили. Не хотели выносить окончательный вердикт: обломайся! Потому что все жительницы нашей комнаты отличались повышенной деликатностью. Например, если кто-то из четырех привозил из дома настоящие продукты и принимался варить курицу, жарить картошечку или (неслыханно!) котлетки, то все остальные очень вежливо и предусмотрительно выходили в коридор и садились у окна курить, уткнувшись в бессмертные литературные произведения. И возвращались к себе минут через сорок, когда запах еды успевал выветриться: кулинарка дня учтиво проветривала помещение, закончив трапезу.

Все остальное время мы ели одно и то же: рис с маргарином, гречку с маргарином, макароны с маргарином. Мясо, фрукты, настоящее сливочное масло и сладости были нам не по карману.

Мама рассказывала, что в годы ее молодости, когда она училась в пединституте, девочки в общежитии тоже привозили из дома продукты. Но тогда они все садились за общий стол и съедали припасы коллективно. В наше время так поступать уже было не принято. Но зато было принято деликатно отворачиваться как от чужих пиршеств, так и от чужих катастроф.

Что же за желание я загадала, сея горох? Наверное, более трезвомыслящий и взрослый человек на моем месте загадал бы что-нибудь вроде достатка или даже богатства (ведь я была так бедна, что порой приходилось воровать еду в супермаркете, просто чтобы не падать в голодные обмороки). Но мне было всего восемнадцать и больше, чем хлеба, хотелось любви. Взаимной. Половина задачи была решена: сама я уже втюрилась в офигенно красивого парня с длинными музыкальными пальцами, бесконечно добрыми глазами и постоянной тихой улыбкой на лице. Не то чтобы ему все нравилось — просто его ничто не возмущало. Такая спокойная понимающая улыбка бывает у очень сильных и надежных людей, которые знают, что справятся со всем, что бы ни случилось. Если бы рядом оказались подсолнухи, то они крутили бы головками, следуя за ним, а не за солнцем. Еще у Егора были длинные, как у девчонки, ресницы. И я загадала: «Чтобы он признался мне в любви».

В этой мечте вообще-то не было ничего сверхъестественного. Я чувствовала, что нравлюсь ему. Мы подолгу болтали, ходили на каток. Он играл для меня на гитаре. А однажды снял со стены кафешки картину, которая мне понравилась, выкупил и подарил. И если влюбляться, то именно в такого: умного, яркого, сильного и доброго, чистого.

Проблема была одна: я невероятно его стеснялась. Не знаю, чего было больше в этой парализующей застенчивости: нормальной девичьей неопытности и скромности или же отвратительной стыдливости нищенки. Не то чтобы он был богач. Отнюдь. Но все-таки гораздо более благополучен, чем я. Он считал себя «на мели», когда не мог купить пакет травки к вечеринке. А я – когда перескакивала через турникеты в метро, чтобы не платить за проезд, и дня по два ничего не ела. Такой сюжет с материальным неравенством в моей жизни появился в первый раз. Никогда прежде я не чувствовала себя заметно беднее, чем кто-то. В нашей деревне у всех был примерно один уровень жизни. Невысокий, но это не унижало – ведь так жили все. Богачи и богатство казались выдумкой, пережитком из дореволюционных романов.

И вот теперь я не знала, как общаться с тем, кто обеспечен чуть лучше, чем я. Про романы между парнями с достатком и бесприданницами я читала у классиков и видела в кино. Все эти истории плохо заканчивались, а девушки в мезальянсах выглядели крайне удручающе и уязвленно – взять хоть «Бедную Лизу», «Униженных и оскорбленных» или популярный тогда сериал «Богатые тоже плачут». Опасно для простушки связываться с барчуком. Поэтому меня в отношениях с Егором метало от жаркой, щенячьей открытости к ледяному «безразличному достоинству». То я часами смотрела ему в глаза, болтая ни о чем, то пропадала на недели и игнорировала его записки.

Когда в моих грезах Егор стаскивал с меня юбку, я всегда, даже в мечтах, начинала судорожно закрываться руками, пытаясь скрыть многочисленные стрелки на колготках, прихваченные лаком для ногтей.

Хотелось, чтобы исчезло все то наносное убожество, которое навалилось на меня из-за нищеты. И чтобы однажды он увидел меня равной. Такой, какой я на самом деле была. А не жалкой голодной девицей в рваных колготах с ободранной дерматиновой сумкой, прыгающей через турникеты, которая ни разу не бывала на рок-концерте и не имела денег поставить в зуб пломбу.

Мне хотелось хоть раз показаться в нормальной одежде, сытой и расслабленно-уверенной. А не напряженно-затравленной, как я выглядела девяносто процентов времени. Я знала, что эта капля уверенности в себе решит дело. Но как ее получить? Тут без чуда не обойтись – здравствуйте, три горошины!

Я ждала. Поливала все три. И ту негодяйку, которая не хотела всходить, тоже. Но когда у двух первенцев уже зеленело по четвертому листочку, я поняла, что на третьего нет никакой надежды. От безысходности я раскопала эту подлую горошину. И тут же поняла, что в неудаче виновата я сама. Убогая горошинка оказалась вполне сильной и старательной: из нее тоже, как и из двух других, вылупился росточек. Но при посадке я закопала несчастную так глубоко, что росток не смог пробиться к поверхности. Он погиб под слоем земли и теперь был совершенно высохшим, коричневым, скукожившимся. Как я могла так опростоволоситься? Я, которая все детство провела, копаясь в огороде, и посеяла не одну грядку этого проклятущего гороха? Я брезгливо бросила гадкую горошину назад в горшочек и вообще забыла про этот бессмысленный эксперимент. Перестала поливать эту унылую дрянь и вспоминать о ней.

Ирония заключалась в том, что в тот день, когда я встала на подоконник, третья горошина стала ростком и загаданное мною желание действительно исполнилось: утром Егор признался мне в любви. Но после этого произошло еще кое-что, и теперь я точно знала, что мы никогда. Никогда. Никогда. Никогда не будем вместе. Чтобы выжить, мне придется вытравить из себя всю нежность. Сентиментальность. Наивность. Я смотрела на три горошины и истерически смеялась, но уже почти не отчаивалась. Жить можно и без Егора. И без любви. И без идеальных фантазий. Ну хотя бы выживать.

Когда принимаешь твердое решение жить, окружающий мир быстро смиряется с этим желанием и перестает испытывать на прочность. Да и ты перестаешь разбрасываться ресурсами и становишься очень цепкой.

Дефективная горошинка каким-то чудом собралась с силами и все-таки вытолкала на поверхность росток. И какой мощный! За неделю он догнал своих более удачливых товарищей. Из него бодро выпростались три зеленых листочка. Горе-горошек яростно возвращался из небытия, азартно наверстывая упущенное.

Первые две горошины как будто знали, что у них огромная жизненная фора и бравировали своим избытком сил и времени: вальяжно обросли многочисленными усиками, на манер французских париков свисавшими средь сочных, похожих на сердечки листиков. Хвастунишки тянулись нежными пружинками во все стороны света, а также вниз и вверх. Горошки уже путались в своих усищах, гнулись под их тяжестью, но... никак не могли захватить щупальцами прутик, воткнутый мною в землю рядышком для их поддержки. В это время несчастливый росток выбросил всего пару аккуратных и очень разумных завитков, которыми сразу уцепился за спасительную вертикаль и старательно ее обвил. Подтягиваясь на опоре, он принялся уверенно карабкаться вверх. Смешнее всего, что полноценные горошки так и не нащупали предложенную опору и в итоге повисли на младшем братце. Он великодушно подставил им плечо.

Я решила брать пример с этого горошка. И пока девушки поблагополучнее искали неземную любовь, долго раздумывая над призванием, дарованиями, смыслом жизни и высокими целями, и воротили нос от недостойных занятий и сомнительных предприятий, я цепко схватилась за первый же шанс (а он вскоре представился). Точно так же я собиралась действовать и сейчас – решительно и собранно.
Роман никто не хотел публиковать, что как бы подтверждало: тексты (по крайней мере мои) никому не нужны. Не надо, не пиши
«И это взойдет», издательство «Планж», 2021
И вот через два месяца после смерти мамы моя рукопись «Прежде чем сдохнуть» внезапно выиграла премию «Дебют» (в настоящий момент премия закрыта, нишу молодежной профессиональной премии заняла премия «Лицей» — прим. ред.). Внушительный денежный приз, торжественная церемония в «Новой опере». И там, стоя на сцене, я вдруг услышала такое четкое и внятное «надо» и «пиши», что уже на следующее утро села перед чистым листом.
Изначально я хотела написать историю об эмиграции. Тогда все в моем окружении только об этом и говорили — куда же махнуть? В Германию? В Канаду? В США? Я залипала на форумах, где все это обсуждалось, разговаривала с теми, кто уже уехал и с теми, кто еще только собирался. Совершенствовала английский: мы с мужем прямо свихнулись на этом языке — курсы, кино, книги, домашние разговоры на английском и друзья-носители языка. В роман лезли иностранцы и англицизмы. Но текст не шел.

И вот, в июне 2012 года, я поехала в Ярославскую область навестить бабушку. Отправилась побродить по хвойному лесу вокруг Итлари, так называется ее деревня, где в детстве я проводила каждое лето. Зашла в сосняк. И тут на меня снизошли ошарашивающие покой и эйфория одновременно — вся тоска, вся печаль, вся горечь и отчаяние, которые все еще висели надо мною даже к тому времени, рассеялись. Силы, желание жить, надежда — все это словно вливалось в меня с каждым вдохом, с каждым шагом. Впивалось в меня с каждым комаром и каждой сосновой иголкой в кроссовке. Такой почти религиозный экстаз.

Случившееся чудо так на меня повлияло, что, вернувшись в Москву, я провалилась в бесконечные книги о ботанике, свойствах семян и растений, ботанические атласы и журналы для садоводов. Стала завсегдатаем клуба ландшафтных дизайнеров, который собирался в Аптекарском огороде, цветочных фестивалей и садовых рынков. Лучшим собеседником всех садоводов-любителей и уж тем более профессионалов. Мне стало очевидно: садоводство — настоящая магия, а земля с ее упрямой, неистощимой силой и изобретательностью — великолепная role model и объект, простите за пафос, воспевания.
В роман лезли иностранцы и англицизмы.
Но текст не шел
И тут, наконец, я поняла, что никуда мы с мужем не уедем. Ну как можно уехать куда-то, когда ТУТ такой лес, что депрессию за два шага лечит? А книга будет не про эмиграцию. Она будет про «остаться», про «быть на своей земле». Может, она, эта земля, и не самая щедрая, любящая и цветущая — но она наша. «Растения, выросшие на щедром юге, как правило, легко пересаживаются, в отличие от расцветших на жалких северных почвах. Чтобы вытянуть из неласковой земли достаточно питания, северным кустикам приходится развивать такую мощную корневую систему и так глубоко прорастать в родные камни, что их уже нельзя пересадить, не повредив бесповоротно» — есть в романе такая цитата.

И тут уже текст покатился, а я в припрыжку за ним. Пока вдруг не обнаружила, что книга-гимн природе и саду превратилась в историю про стокгольмский синдром. Тут не нужно было ходить к психоаналитику, чтобы догадаться, почему оно все туда вывернуло — белоленточное движение было в самом разгаре, а Болотная площадь стала модным местом. Я позволила тексту завести меня туда, куда ему хотелось, и поняла, что получилась неплохая само-психотерапия, но не книга. Не роман. Не продукт. В ней было много искренности, выстраданности, но не хватало класса, логики, архитектуры, мастерства.

Писать было легко, а перечитывать уже написанное — сложно, хотелось зажмуриться и быстренько все стереть. Ужасал стиль, который то и дело сбивался на бойкую журналистскую скороговорку (журфак МГУ в анамнезе, ага). Парочка персонажей никак не хотели рассказывать, чем же для них закончится вся эта история и постепенно просто терялись. Я поняла, что хватит уже «по наитию», пора «подключить голову», и отправилась текст «делать» и «доводить до ума» в CWS, на личный коучинг к Ольге Александровне Славниковой.

Я бесконечно ей благодарна за то, что она помогла выстроить весь этот хаос, выбросить второстепенное, вывести из кадра избыточных персонажей, отрезать тупиковые сюжетные линии, а оставшиеся связать в крепкий узел. Происходило это все уже в 2017 году. 31 декабря 2018 я закончила текст.

Удивительно, но роман очень быстро прочитали в «Эксмо» и мгновенно поставили в издательский план. Ожидалось, что книга выйдет весной 2019 года, но не сложилось. Я наделала, скажем так, «коммуникационных ошибок» в общении с редактором и со мной перестали общаться, не то что книгу мою печатать.

Пришло время рассылать рукопись на «общий адрес редакции» и отлавливать редакторов на литературных вечеринках. Издательств, публикующих российскую прозу, у нас меньше, чем пальцев на руке, а тех, что читают самотек — еще меньше. Добиться ответа, точнее отказа, мне удалось только от «Редакции Елены Шубиной». Больше ни у кого не дошли руки прочитать текст. Когда-то я работала редактором на фрилансе в молодом издательстве «Планж», которое публикует исключительно российскую прозу, и я решила обратиться туда.

Издательство небольшое и с ограниченным доступом к дистрибуции и книжной рознице, поэтому я немного сомневалась, сложится ли у книги судьба, если она выйдет именно тут. Но зато там читают рукописи! И моя «Планжу» подошла. Так роман, претерпев еще пару редактур, стал настоящей книгой с названием «И это взойдёт», которая только что вышла в свет.

Оглядываясь назад, внезапно понимаешь, что ВЕСЬ этот процесс, от первой строчки до книги в руках, занял почти ДЕСЯТЬ лет. Десять, черт побери, лет. Стоило ли оно того? Ответ на этот вопрос я надеюсь узнать от читателей.
Анна Бабяшкина
Писатель
Автор книг «Пусто: Пусто» (2004, Октопус), «Разница во времени» (2005, Октопус), «Мне тебя надо» (2008, Росмэн), «Прежде чем сдохнуть» (2016, Рипол), «И это взойдёт» (2021, Планж). Лауреат премии «Дебют», входила в лонг-лист премии им. Белкина и премии «Нацбест». Публиковалась в Snob. Переводчик на русский язык романа «Разговоры с друзьями» Салли Руни. Главный редактор издательства «Лайвбук». Соорганизатор премии «Блог-пост. Лучший книжный блог года».
Made on
Tilda